Сказка - ложь продолжение

- Я родился в богобоязненной семье. Мой отец, мелкий чиновник, жил скромно и добродетельно, избегая любой скверны. В юности он мечтал стать священником, но не сложилось. После смерти родителей пришлось кормить малолетних братьев и сестер. Он не горевал, повторяя — для нас с матерью и в первую очередь для себя — что служить Богу можно на любом месте. Главное — исполнять заповеди и регулярно ходить в церковь. Конечно, молиться надо и дома, перед едой, на сон грядущий, и вообще, непрестанно молиться и за все благодарить — но исповедоваться и причаститься святых тайн возможно только в храме Божьем.
Моя мать во всем подчинялась отцу. Для нее он был царем и господином. Не потому, что бил ее, таскал за волосы или еще как-нибудь наказывал и мучал, а из одного только благочестия.
- Да убоится жена мужа, - подсказываю.
- Вот именно. По вечерам, когда тяжелое солнце плюхалось пузом на землю, в большую красную лужу, мы задергивали шторы и садились вокруг стола. Мама заранее расставляла на белой скатерти тарелки, клала возле каждой столовый прибор, водружала на середину огромную плетеную корзину с хлебом, ставила супницу, блюда с закусками, бокалы на длинных ножках и бутылку красного вина, а отец открывал на коленях Библию. Мы слушали, как он читает главу — медленно, нараспев, будто катится по сыпучему песку река, увлекая за собой мелкие камни, водоросли, сор — после чего задавали вопросы, вместе молились, а потом вкушали пищу.
Некоторые отрывки позже поблекли в памяти, другие напротив, словно высеченные резцом, остались в ней навсегда. Они, как путеводные огни, горели по обочинам моей жизни, оберегая от дурных поступков и постыдных страстей.
«Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут, но собирайте себе сокровища на небе».
Каково сказано, а?
Я пожимаю плечами.
- Да в общем-то, правильно сказано.
- Не то слово — правильно. Еще бы не правильно! Да только ничего не объяснено. Что такое земля, что такое небо? А главное, что это за сокровище, которое надо собирать? Я думал, что знаю, и отец мой думал, что знает, и мать, и миллионы людей во всем мире думают именно так, а оказалось — ничего подобного.
Он был хорошим человеком, мой отец. Набожным — повторюсь, честным, не хвастливым. Но и за ним водились маленькие грешки. Любил он, к примеру, вкусно поесть. Его право, скажете, но ведь это грех — чревоугодие... Ценил дорогие вина и охотно принимал их в подарок. На улице мог проводить взглядом красивую женщину. Конечно, отмаливал грехи, на исповедь ходил. Раскаяние дарует прощение.
Умирал он мучительно и долго, до последнего цепляясь за жизнь. Что-то нервное, какая-то дрянь в мозгу. Параличи, слепота... Помню, я спросил его: «Почему ты боишься умереть?»
И знаете, что он мне ответил?
- Что?
- «А вдруг?» Представляете, вот так прямо и сказал: «А вдруг?».
Праведник озадаченно крутит головой, а я говорю себе, что на этом «а вдруг» держится цивилизация. Если бы люди знали наверняка, что все будет по их вере, они жили бы совсем иначе. Или вообще не жили бы, а как транзитные пассажиры на перроне — вышли бы и тут же пересели на другой поезд. Что держит нас на земле? Страх небытия. Нет ничего более жуткого, более противоестественного и чудовищного, чем полное уничтожение собственного эго, распад сознания, тьма за порогом.
- Я, разумеется, и мысли допустить не могу, - продолжает старик, - что мой отец усомнился в бессмертии человеческой души. Ведь это почти отрицание Бога. Нет, отец никогда бы себе такого не позволил! Значит, он сомневался в себе? В том, что его маленькие грешки простятся? Но Всевышний милосерден — он не стал бы карать за незначительные проступки. И знаете, к какому выводу я пришел?
Его затуманенные катарактой зрачки победно сверкают. По всему видно — человек готовится изречь не просто истину, а истину с большой буквы.
- К какому?
- Что маленьких грехов не бывает! Любая мелочь способна погубить душу! Ясно, что о прощении нельзя забывать и уповать на бесконечную милость... И все-таки... чтобы исключить это «а вдруг?» - нужно быть совершенным.
- И кто на такое способен? - усмехаюсь я.
- Кто угодно, если с Божьей помощью, - смиренно отвечает старик и кивает на группу «новеньких». - Вы думаете, я считаю себя каким-то особенным? Отнюдь. Ведь это — гордыня, один из смертных грехов. Если я и благословен чем-то в этом мире, то пониманием. Но посмотрите, как слепы бывают люди! Даже в такой день у них не имя Всевышнего на устах, а мирские глупости...
- Оставьте их, - говорю. - Вы хотели рассказать о себе.
- Я сбежал от пустых разговоров, ибо «беседа глупых отвратительна», и вот, пожалуйста, нарвался на чертей... то есть, простите, котов. Да, так вот. О себе. Я поклялся, что буду собирать сокровища на небесах, презрев земные блага, как завещал мне отец, и как заповедовал всем нам Отец Наш Небесный. Вы думаете, это так просто? Это тягчайший, каждодневный труд. Гнать от себя всякую греховную мысль. Отвращать взгляд от недостойного. Избегать соблазнов. А сколько их вокруг — вы не представляете! Как только человек решает жить по слову Божьему, бесы слетаются со всех сторон, как пчелы на мед, и норовят его погубить.
Мне было двадцать семь лет, а ей девятнадцать. Прекрасная чертовка. Длинноногая, белокожая, глазищи — в пол-лица, как две синие проруби. «Люблю», - говорила. Плакала... Чуть до греха не довела бесовской своей любовью! Чуть душу из-за нее не сгубил! Вот... - он вынимает из кармана левую руку, на которой не достает двух пальцев — среднего и указательного, и шевелит обрубками. - Видите?
Я отшатываюсь. Чужое увечие вызывает ощущение неловкости и какого-то неявного страха.
- Что это?
- Если твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя, - произносит он нараспев, - ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну.
- Ужасно, - бормочу я.
- Ну, почему ужасно? Чем-то приходится жертвовать... Зато потом, как стало хорошо и спокойно. Как одолел соблазн. Женился на добродетельной девушке. Детей нам Бог не дал, но, может, оно и к лучшему. Жили душа в душу. Никакой похоти. Молитва, совет да любовь. Каждый пост для нас был как праздник. Торжество духа над плотью. И вот... - Праведник опускает голову. Седая поросль жалко топорщится на затылке, плечи никнут. - И вот... - повторяет он тоскливо. - И вот я здесь. Посреди неразумной толпы, как остров в океане. Но где же мое небесное сокровище, скопленное потом и кровью? - искалеченная рука сжимается в кулак. Жест не гнева, а отчаяния. По дубленой щеке старика текут слезы и, растравляя свежую царапину, розовой водичкой капают с подбородка. - Где награда, я вас спрашиваю? Где же Бог?
Словно в ответ на его призыв небо над нами вспыхивает и, распадаясь на цветные полосы, искрится и дрожит, как павлиний хвост, а потом вновь собирается — в крутобокую радугу. Огромный сверкающий мост перекидывается с другого берега реки на песчаную косу, на которой сгрудились «новенькие». Он клубится и металлически блестит — эфемерный, дымчатый, и в то же время надежный. Прочнее камня или бетона. Я знаю, что пройти по нему сможет лишь один единственный человек.
Замечаю краем глаза, как Праведник простирается ниц, бьет земные поклоны и вообще ведет себя, как очарованный фанатик. Но мое внимание приковано к радуге. Сколько раз видел — а все не могу насмотреться. По семицветному мосту, окутанная светом, бежит собака. Охотничья, вроде спаниеля, а может, какая-то помесь. Ее уши крыльями развеваются на ветру, коротко обрубленный хвост вращается, как пропеллер. Группа новичков на «нашей» стороне замерла — но вот от нее отделяется темная фигурка и устремляется навстречу четвероногому ангелу. Сперва медленно, потом все быстрее и быстрее. Встретились на середине моста. Человек упал на колени. Собака вспрыгнула передними лапами ему на плечи, повизгивает, трется мордой о его голову, лижет шершавым языком лицо. Обнявшись, покатились по радуге, оба вскочили — и закружились в радостном танце. А затем вместе ушли на другую сторону...
Я и старик медленно приходим в себя. Перед глазами еще плавает собачья улыбка.
- Что это было? - спрашивает Праведник.
- Радужный мост. Бесплатный билетик в рай, как у нас его тут называют. Питомцы могут перевести хозяев через реку, не только собаки, разумеется, но и кошки, и...
- Коты? - старик плюет с ненавистью и мелко крестится. - Боже упаси от котов...
- Не те, которые здесь, - поясняю, - не дикие, а домашние, любимые. Они живут на том берегу. Так что, праведник, сын праведника, чем молиться с ночи до утра, лучше бы взял из приюта бездомную шавку...



Иду назад по шатким доскам лодочной пристани. После разговора с Праведником чувствую себя мерзко. Горечь и тошнота комом стоят в горле. Старик, по крайней мере, помнит свою жизнь. Пусть унылую и постную, но такую он для себя выбрал. А я? С трудом извлекаю из памяти крохотные искры — не полноценные «минутки», а какие-то мгновения, проблески, неуловимые, как игра светотени на песке. Кто я такой? Чем занимался и что оставил в далекой стране живых? Откуда приходят мои сказки? Почему я все забыл? Не знаю даже, сколько мне лет и как выгляжу. Здесь нет зеркал — более того, они строго запрещены. За любое ослушание — попытку смотреться в блестящие предметы — грозит штраф, изъятие лишних «минуток». Хотя у кого они тут лишние...
Мы в гадесе — все нищие. Не летали в земной жизни, а ползали, и теперь — ни радости за дущой, ни вдохновения, ни любви. Те, кто подобным богаты, не задерживаются на нашей стороне. Никто добровольно не остается здесь, в царстве блеклой сырости, кроме, разве что, барменши Сони. Может, она кого-то ждет, размышляю, чтобы вместе отправиться на другой берег. Уж не того ли парня-альбиноса?
Бережно извлекаю на свет подаренную Соней «минутку» и задумчиво любуюсь, как переливается она в тусклых лучах здешних сумерек. Поворачиваю то одной, то другой гранью, точно редкий алмаз, грею в ладонях — и сам греюсь об нее, оттаиваю, словно вмерзший в лед малек. «Минутка» сверкает в моих руках, как осколок солнца. На что я потрачу эту драгоценность? Куплю еще одну кружку пива, которым невозможно напиться? Хлеба или колбасы, исчезающих прежде, чем упадут в желудок? Голод и жажда в гадесе не слишком мучительны, зато постоянны. К ним, будто к силе тяжести, привыкаешь настолько, что почти перестаешь замечать. С этого дня, который раз обещаю себе, откажусь от бесполезных трат. Скоплю на лодочника — и поминай, как звали. Не задержусь в этом «чистилище» ни дня. Да, терпеть придется долго, но другого выхода нет, если, конечно, не хочу застрять здесь навсегда.
А вдруг я тоже кого-то жду? Кого-то очень дорогого, забытого, но бережно сохраненного в сердце? Если так, думаю, если так... А что, если так? Надо выпить еще пива или съесть эфемерный пирожок с безвкусной начинкой и отправляться спать. Темнеет, а в темноте по гадесу бродят чудовища. Какие? Да почем я знаю. Знакомиться с ними у меня нет ни малейшего желания, поэтому каждую ночь провожу в укрытии — бревенчатом домике у подножия холма. Красноватая черепица — какая-то слишком яркая для местного пейзажа, хоть и подернутая зеленью, облупленные наличники и такая же дверь. Дом выглядит заброшенным и вызывает у меня странное ощущение дежа вю. Как будто я видел его — или похожий — в другой жизни. Я всегда ночую на первом этаже — обычно в бывшей гостиной, огромном зале без мебели, с голыми стенами и деревянным полом. По шаткой чердачной лестнице я не поднимался никогда, но почему-то уверен, что мансарда на втором этаже забита ломаными шкафами и стульями, что у длинной стены, рядом с массивным кирпичным дымоходом притулился клеенчатый диван, обои на стенах серебристо-голубые, а на полу постелен линолеум. Я знаю, что под самым скосом находится чуланчик, полный старых книг и журналов, а на крышу можно выбраться через квадратный люк.
Кроме меня в дом не забредает никто, хотя неприкаянных людей снаружи шатается немало. Гонимые страхом, как ураганом, они шарахаются из стороны в сторону, ищут пристанище, но многие не находят. Наутро на их телах появляются раны, более глубокие, чем от кошачьих когтей.
Покупаю в ларьке пирожок. Старуха, горбатая и тощая, как смерть, берет мою драгоценную «минутку» двумя пальцами и равнодушно бросает под прилавок. Впиваюсь зубами в черствое тесто — оно не сдобное, как я надеялся, а пресное, по вкусу похожее на мел. Начинка скользкая и горчит. Гадаю, что это такое — на мясо не похоже и уж точно не мармелад. Картофельные очистки? Или гнилая капуста?
Жую, озираясь по сторонам. Тьма наползает, как душное войлочное одеяло, вдобавок отсыревшее и провонявшее плесенью. На берегу еще толпятся новички, только теперь некоторые из них сидят на корточках или по-турецки, на песке, а кое-кто лежит, уткнувшись головой в согнутые руки. Интересно, на что они рассчитывают? Что вот сейчас вострубят ангелы и начнется Страшный суд? Глупцы. Никто не будет их судить. Человек сам же себя и судит — своими поступками, сам выносит и сам исполняет приговор. Ангелам остается только подмахнуть соответствующий акт.
Проглатываю последний кусочек и облизываю пальцы. Как будто не ел. Мрак еще больше сгущается. На песчаной косе загорается какой-то зеленый огонек, а я со всех ног бегу в укрытие.
В бревенчатом домике сухо и пахнет кошачьим кормом. Хотя котов поблизости нет, я как будто засыпаю среди мисок с едой, ощущая сквозь тревожный полусон, как невесомо ступают мягкие лапки, как метут по полу хвосты, касаются моей одежды, лица, волос. А запах — на удивление сытный, в отличие от местной пищи. Он какой-то другой — реальный, плотный, как будто не из этого мира. Кажется, что его можно есть ложками, как гороховый суп. Жадно дышу, пока не стихает голодное урчание в животе, а все тело не расслабляется, напитанное ароматами кролика и форели, курицы и рыбьего жира. И хотя я вовсе не любитель кошачьего корма, мне нравится это давно забытое чувство сытости. Сплю, а в голове копошатся червячки воспоминаний, и, может быть, утром я стану на одну «минутку» богаче. Или хотя бы на «полминутки», или на четверть «минутки»... Почти ничего не получается удержать после пробуждения.
Так и лежал бы на деревянном полу, свернувшись калачиком, окутанный мурлыканьем призрачных котов — но, увы, я знаю, что завтра утром встану и пойду бродить вдоль реки, до рези в глазах вглядываясь в черную воду и отдавая ей остатки памяти, эмоций, тепла, а после буду рассказывать сказки симпатичной барменше, чтобы заработать «минутку», которую тут же спущу на бесполезную кружку пива. Точно карусельная лошадка, я бегу по кругу и не могу остановиться. В гадесе у человека выбор не большой. Делай, что делаешь, и не спрашивай — почему. Вот и вся философия.
И все бы ничего, но последнее время мне чудится, что круги начинают сужаться.

Новичок развязно улыбается, показывая мелкие, как у хорька, желтые зубы. У него морковного цвета волосы, а коротко подстриженные усики жестко топорщатся, напоминая обувную щетку.  Мерзкий тип. Он сидит у стойки, потягивая из высокой кружки пиво, и голосом тягучим, как смола, рассказывает похабный анекдот. Барменша слушает, рассеянно, по своему обыкновению слегка наклонив голову и покусывая верхнюю губу. В руках она бесцельно вертит кухонное полотенце.
- Привет, - бросаю сквозь зубы и плюхаюсь на высокий стул напротив «новенького».
Ловлю недовольный взгляд рыжего и удивленный — Сонин. - Развлекаетесь?
- Уж как умеем, - неожиданно миролюбиво отвечает «новенький», но поздно — меня накрывает волна — не ревности даже, а какой-то детской обиды.
Я чувствую себя отчаянно одиноким и никому не нужным. Зря, наверное, я гулял сегодня у реки и сочинял новую историю, извлекая слова и образы из черной воды, собирая их в драгоценное ожерелье. Да, бывают украшения и получше, но никто не может отдать больше, чем имеет. Придумывая сказки, я вычерпываю себя до дна. А выходит, достаточно пошленько улыбнуться, ляпнуть скабрезность — и женщина смотрит тебе в рот.
Умом понимаю, что не прав, но тело реагирует быстрее. Выброшенный вперед кулак натыкается на что-то мягкое, падает стул и брызги призрачного пива летят мне в лицо. Я успеваю почувствовать их горький вкус и слабенький — тут же исчезающий — запах. «Новенький» корчится на полу, как раздавленный таракан, шипит что-то себе под нос — и буквально уползает из кнайпы. На четвереньках добравшись до двери, только за порогом вскакивает и дает деру. Здорово я его, видно, напугал.
- Зачем ты это сделал? - говорит Соня. - Петер здесь второй день, ему и так нелегко. Он — хороший парень, и, конечно, разочарован. Не того ожидал от смерти...
- Привыкнет, - бормочу я, сам обескураженный не меньше новичка.
Она вздыхает и смотрит куда-то мимо меня.
- Да, человек привыкает ко всему.
Я пытаюсь оправдаться.
- Не переношу рыжих. У меня на них какая-то аллергия, что ли. Хотя бедняга, конечно, не виноват, что таким уродился. Ну, извини, случайно получилось. Я не хотел.
Как будто тень проходит по ее лицу — и вспыхивает что-то в глубине зрачков. Надежда? Узнавание? Радость?
- Почему не любишь?
- Кого?
- Ну, рыжих. Ты сам только что сказал.
- А... Не знаю. Сам не знаю, почему. Понятия не имею. Просто увидел его — и как наждаком по ногтю.
В ее глазах словно гаснет лампочка.
- А я думала, ты вспомнил.
Грустно мотаю головой. За окном поднимается ветер и с грохотом катает по двору пустую жестянку из-под пива. Любые другие звуки как будто умерли. Умерло все вокруг нас, да и сами мы — полуживые, бледные и плоские, как театральные декорации.
Соня кладет на стойку кисти рук — почти белые, с тонкими голубыми прожилками.
- Ну, что, тебе как обычно? Пива? И опять на мели?
Виновато киваю.
- Я бы налила бесплатно, по дружбе, но сам понимаешь. Это не мой бизнес.
При слове «бизнес» мы оба улыбаемся, настолько нелепо оно звучит.
- Ну, тогда остается только одно, - подмигиваю ей. - Купи у меня сказку.
- Так и быть, - милая барменша смеется. - И где ты их только берешь?
- Река нашептала. Ну, что, готова? Можно врать?
Соня поднимает стул, на котором только что сидел рыжий Петер и устраивается рядом со мной. Мы полулежим, облокотившись на стойку — голова к голове.
Ее пушистые волосы щекочут мне щеку. На полу тускло поблескивают осколки разбитой кружки.
- Итак, - начинаю, - слушай. Сказка о главном слове.

В тесной комнатушке собралась группа адептов чего-то там, анонимные искатели истины или приверженцы нью-эйдж. Иными словами, пятеро сумасбродов во главе с гуру, учителем  или — возможно — психологом. Как его ни назови, а он — главный затейник, призванный навешать лапшу на уши остальным чудакам.
Они сидели по-турецки, на бархатных подушечках, а психолог — сам себя окрестивший Феликсом — в золоченом кресле, похожем на трон. Таким образом, гуру оказывался на две головы выше своей паствы, что очень его радовало. У Феликса от рождения были короткие ноги, и, как всякий низкорослый мужчина, он с детства мучился комплексами.
- Вы стремитесь познать истину, вот почему вы здесь, и ждете в этом помощи от меня, - говорил он, протягивая к слушателям руки ладонями кверху, точно взвешивал каждую фразу на невидимых весах. - На самом же деле истина у вас внутри, надо только отыскать путь к ней. Человек подобен кочану капусты. Внутри у него — божественное зерно, а снаружи — неисчислимые слои листьев. Привычки, знания, навыки, социальные установки и стереотипы... Плоды воспитания и все то, что мы с вами впитываем из информационного пространства. Да, Эмма?
Эмма — женщина средних лет, худощавая, в очках с тонкой проволочной оправой — сидела прямо, словно проглотила шест. Она жадно ловила слова учителя и, судя по всему, ничего не собиралась говорить. Услышав свое имя, она вздрогнула и смутилась, как школьница, вызванная к доске.
- Суеверия.
Феликс улыбнулся.
- Совершенно верно. Предрассудки, вера в сверхъестественное, в потусторонние силы, вроде магнетизма или полтергейста. То же самое можно сказать и про любые официальные религии — узаконенные суеверия. Не важно. Главное в том, что и наши тела — те же капустные листья. Они суть ни что иное, как фантазии божественного зерна, похороненного так глубоко внутри личности, что сама личность о нем порой даже и не догадывается. А что представляет из себя это зерно, кто знает?
Никто не знал.
- Может быть, вы, Марк?
Смуглый, похожий на индуса парень в тенниске с логотипом «фольсксваген-гольф» смущенно почесал за ухом.
- Э... божественная любовь?
- Да бросьте. Что для вас значат эти слова? Ничего, правда? Вы и понятия не имеете, что это такое, но повторяете, как попугай. А все обстоит гораздо проще. Вы рассмеетесь, когда узнаете, насколько просто устроена реальность. Помните, как написано в Библии — вначале было слово. Во-о-от! Слово! С него все и начинается — любой объект материального мира. Оно и есть искомое божественное зерно. Если можно так выразиться — та самая кочерыжка, которая грезит капустными листьями. Ну что, поняли? А теперь, прежде чем мы перейдем к практической части — у кого есть вопросы?
Слушатели нетерпеливо зашевелились.
- А какое слово? - поинтересовался интеллигентного вида молодой человек.
- А вы как думаете, Ян? Если бы оно у всех было одно и то же — все люди выглядели одинаково, не правда ли? Из одного слова не получится текста. Посмотрите, какое разнообразие вокруг — характеров, лиц способностей. Неужели, вы можете допустить, что все это вырастает из одного единственного слова?
Молодой человек неуверенно пожал плечами.
- Так значит, мир — это текст? - спросил Марк.
- Именно! - энергично подтвердил учитель. - Звучит парадоксально, и тем не менее, это так! А теперь, друзья мои — внимание. Мы с вами отправляемся на поиски капустной кочерыжки. Вперед к самим себе! И долой листья — эти ненужные, искусственные наросты на вашем истинном я! Начнем с вас, Марк. Прислушайтесь к себе. Какое слово вам нравится больше других? Находит отклик в душе? Кажется красивым, родным, исполненным гармонии? Не значение слова, а само слово — не путайте.
Паренек задумался. Посмотрел сперва в левый угол комнаты, где густо цвела паутина, мигнул, пошевелил губами. Затем перевел взгляд в правый угол и, наконец, сказал:
- Ну, мне, например, нравится слово «печка».
- «Печка»? Замечательно! Ну, а вы, Лаурин?
Откликнулась грустная девушка, с глазами, как у комнатной собачонки.
- «Нырок». Это птичка такая. Маленькая черная уточка.
- Очень хорошо. Эмма?
- «Поленница дров», - стесняясь, ответила худощавая женщина.
- Это два слова.
- Тогда — «дрова».
- Чудесно. «Дрова» - отличное слово! Теперь вы, Кристиан. Смелее!
Кристианом оказался крупный мужчина в серой толстовке и джинсах. Держался он, впрочем, так, словно привык ходить в костюме и галстуке.
- А прилагательные можно?
- Нет.
- Ну, в таком случае... хм... пусть будет «самшит».
- Вы уверены?
- Уверен.
- Ну что ж, Ян, вот мы и добрались до вас.
Молодой человек напрягся и вытянул шею, словно пытался разглядеть свое главное слово, написанное на дальней стене.
- «Карабинер».
- Что? - изумился Феликс.
- «Карабинер», - повторил Ян и залился краской. - Вооруженный карабином испанский солдат.
- Я же сказал — значение не важно, - нахмурился учитель. - И не надо всех держать за идиотов. Мы знаем, кто такой карабинер. Что ж... ладно. А сейчас, друзья, переходим к самому интересному. Я помогу вам освободиться от ненужной шелухи, назвав каждого — каждого из вас — его настоящим именем. Смотрите все на меня!
Он хлопнул в ладоши — неожиданно звонко, точно ударил в пустой медный таз, и от этого простого звука у слушателей внутри что-то вздрогнуло, как взведенная часовая пружина. Все взгляды обратились на учителя — и прилипли к его лицу.
- «Печка»! - громко произнес Феликс и посмотрел Марку в глаза.
Слабая вспышка света — и похожий на индуса паренек исчез. Вместо него на бархатной подушечке белела табличка. Учитель взял ее в руки и показал остальным. На бумаге крупными печатными буквами было написано: «печка».
Группа оцепенела.
А Феликс уже перевел свой гипнотический взгляд на Лаурин.
- «Нырок»!
Вспышка, и грустная девушка обратилась в длинную полоску картона.
- «Дрова»!
Эмма дернулась от неожиданности, распалась на цветные искры и пропала.
- «Самшит»!
«Что-то здесь не так, - подумал Ян. - Ведь они были людьми. О чем-то мечтали, кого-то любили, к чему-то стремились. Кому-то были дороги... А теперь? Если это истина, то она какая-то бессмысленная. Освободились от всего лишнего, распотрошили кочан. И что получилось в результате? Бумажка. Бездушный клочок бумаги вместо человека. Ни радости от него, ни проку. А человек-то, выходит, и есть эти самые капустные листья, клубок суеверий, штампов, заблуждений, страхов и надежд... а вовсе не выхолощенная идея, не бирка с дурацкой надписью».
В тесной комнатушке он остался наедине с учителем.
- «Карабинер»! - Феликс требовательно взглянул Яну в глаза.
Ничего не произошло.
- «Карабинер»!
Молодой человек заерзал.
«А ведь он убивает нас! - вдруг испугался Ян. - Он хочет меня убить!»
Не дожидаясь третьего раза, он вскочил и бросился наутек. Вслед ему неслось раскатистое карканье:
- Кар-рабинер! Кар-рабинер!
Он петлял по безлюдному зданию, отыскивая путь в хитросплетении узких коридоров, и думал на бегу:
«А здорово я его провел с карабинером!»
На самом деле его любимое слово было...


продолжение следует...