На желтый свет окончание

Пошарив за пазухой, Бруно извлек на свет две мятые бумажки. Последнее, что оставалось от стипендии за февраль.
«Цыганка» кивнула, опуская деньги в карман, и похлопала по скамейке ладонью: присаживайся, мол, студент. Выкладывай, что на душе.
- Со мной что-то странное происходит, - начал он. - Живу и в то же самое время как будто и не живу. И себя не чувствую, и мир вокруг словно какой-то чужой. Иногда кажется, будто меня в нем нет. Как будто мы отдельно друг от друга — я и мир.
- Верно, - эхом откликнулась «цыганка», - живешь и в то же время не живешь. Все именно так и есть.
- Может, это болезнь такая? - говорил он, опустив голову. - Депрессия, а то и шизофрения. Если с миром все в порядке, значит, проблема во мне?
- Что же ты не пошел к врачу?
- Страшно. А вдруг он скажет — да, ты болен? Пока нет диагноза, можно списывать все на усталость, на собственный характер, на случай, в конце концов. Но стоит назвать болезнь по имени, и от нее уже не отмахнуться. С ней надо жить, а как?
Бледное, круглое лицо женщины нависало над ним, как полная луна.
- Ты помнишь, когда это началось? Узнаешь меня?
В руки ему скользнул стеклянный шар, мокрый и почему-то теплый, как живое тело.

И Бруно вспомнил. Ему двенадцать лет, он сидит на той же скамеечке. Жарко и солнечно, и цветущие липы сочно гудят шмелями. Кружевная листва почти не дает тени. По спине мальчика прохладными ручейками стекает пот, а шар в его руках так сверкает, что больно глазам. Кажется, будто изнутри он полон иголками и лезвиями, которые режут и колют зрачки.
- Что ты видишь? - спрашивает «цыганка».
Сейчас на ней не теплые юбка с кофтой, а короткое белое платье. Коса, черная, как змея, вьется, и разве что не шипит. Бруно ее боится. Отодвигается в сторону, чтобы ненароком не коснуться волос. Коса кажется ему заколдованной.
- Ничего. Ярко очень.
- А так?
«Цыганка» наклоняется ниже — так что Бруно чувствует ее дыхание на своей макушке — и заслоняет шар ладонью. Стекло больше не блестит, и внутри него что-то оживает. Мальчик видит себя — маленького, словно в телевизоре — стоящим у пешеходного перехода.
- Это я! Иду в школу! - радуется он.
Красный. Фигурка в шортах и синей тенниске нетерпеливо переминается с ноги на ногу. Ждет. На светофоре загорается желтый свет, и миниатюрный Бруно делает рывок — вперед, через дорогу. Не успевает он пробежать и пары метров, как его подхватывает летящий на полной скорости автомобиль, сминает и подкидывает в воздух. Фигурка летит и приземляется на обочину, и лежит неподвижно, как сломанная кукла. Вокруг нее собираются люди.
- Разве тебя не учили в школе, что переходить улицу надо на зеленый свет, а не на желтый? - строго спрашивает «цыганка».
Бруно трясет головой. Он озадачен, но не испуган. Пока.
- Он умер?
- Не он - ты, - поправляет «цыганка». - Это ты только что умер.
- Но вот же я, - не понимает Бруно. - Живой.
Он хлопает себя по коленке.
- Ты умер в будущем, - объясняет женщина. - А в настоящем пока еще жив. Но это не имеет значения — и настоящее, и будущее уже свершились. Их нельзя отменить. Такая глупая смерть — в двенадцать лет, - она вздыхает. - А все потому, что кто-то поленился выучить правила дорожного движения.
- Но со мной все в порядке! - спорит Бруно. - Это тот, другой, попал под машину. А я больше никогда не побегу через дорогу на желтый свет и не погибну!


На мгновение его прошибает страхом — таким холодным ужасом, что ручейки пота на спине замерзают, превращаясь в длинные сосульки. Но через секунду наваждение развеивается, тает на теплом солнце, растворяется в ласковом золотом мареве, в медовом липовом цвете и жужжании насекомых. Бруно приходит в себя. Он здесь. Живой. Настоящий. Он хочет жить.
«Цыганка» внимательно смотрит ему в лицо и хмурится. Светлые глаза темнеют, как небо перед грозой.
- Как хочешь, - произносит она, наконец, и отводит взгляд. - Попробуй. Ты — человек, и выбор за тобой. Но я не советую. Честно, не советую. Ты просто не понимаешь, как все устроено.
Перекресток. Влажный от росы асфальт, в котором, как в грязной воде, отражаются разноцветные огни. Красный. Бруно с огромным рюкзаком за плечами топчется на месте и жадно втягивает ноздрями утренний воздух. Пламенная синева над головой обещает знойный день.
Мальчик не помнит о встрече с «цыганкой», но стоит светофору переключиться на желтый, и что-то всплывает в сознании, неприметное и смутное, точно подернутое туманом — и останавливает его ногу в полушаге от смерти.

- Ну, вот, - прозвучал откуда-то сбоку знакомый голос, и Бруно вздрогнул. - Теперь ты знаешь, как это случилось.
- И с тех пор...?
- Да.
Он крепче стиснул в ладонях шар, но тот уже остыл. Холодный и скользкий, он превратился в обычную стекляшку и почему-то внушал неприязнь. Бруно аккуратно положил его на лавку.
- Так что же выходит? - удивился он. - Я думал, что спасся, но на самом деле все-таки погиб? Сбит машиной на том перекрестке? Значит, я и есть призрак?
- Нет, конечно. Машина тебя не сбила, и ты — не призрак. Но твоего имени нет в списке живых. Попросту говоря, у судьбы нет на тебя никаких планов. Нельзя переписать однажды написанную книгу.
- Что же мне делать? - спросил Бруно.
А у кого спросил — и сам не понял. По голым липам и пустой скамейке равнодушно барабанил дождь.
Бруно зябко повел плечами. Он промок до нитки, вдобавок отсидел ногу. Чем бы ни был этот сон наяву — он быстро таял. Остались только разрозненные картинки. Широкая юбка, коса с проседью, светлые глаза за толстыми стеклами очков. То ли намечтал что-то, то ли задремал на лавочке, а может, и правда, встретил бывшую учительницу. Как ее звали? Математику, кажется, вела или спорт... Да нет, математику, точно. Как он мог забыть? Слегка прихрамывая, Бруно побрел к выходу из парка, а затем начал спускаться по улице, к своему дому.
У перекрестка он остановился и стал ждать, пока на светофоре включится зеленый. «А впрочем, и на желтый перейти не такой уж грех», - мелькнула странная мысль. Асфальт под его ногами окрасился нежным рассветным золотом, будто сквозь тучи на минутку проглянуло солнце.