За все надо платить окончание

Блестел фиолетовый снег. На слабом ветру качался фонарь, описывая концентрические круги, и юркими зверьками разбегались от дорожки тени — в кромешную тьму, в черно-белую мешанину стволов.
Розанна шла и вспоминала, почти забыв про сумки, про боль в натруженных плечах, про темноту и страх.
Крошечная девочка плачет на руках. Ксюша родилась такой слабенькой и хрупкой, что кажется, урони ее — разобьется в черепки. Она синела при малейшем усилии — сперва губы, потом крылья носа, подбородок и лоб. И все-таки Розанна счастлива. Она думает, что диагноз — не приговор, что любого ребенка можно чему-то научить, если много с ним заниматься. Она верит, что ее труд и любовь сотворят чудо.
И вроде бы все правильно. Человек — хозяин своей судьбы, и все такое. И солнечные детки, действительно, солнечны, а Розанна много лет играла в неутомимую мать, в этакий вечный двигатель, поминутно долбила с Ксюшей одно и то же, рисовала, читала, пела, разве что не плясала. Опекала ее день и ночь, свою кровинку, берегла, любила, как безумная. Разрывалась между домом и работой, между Ксюшей и мужем.
Но чуда не случилось. «Почему?» - спрашивала себя Розанна. И себе же отвечала: «Потому что нельзя слишком верить в собственные силы. Нужно помнить, что ты — песчинка. Ты — капля в океане случайностей. И ты не можешь сотворить чудо своими руками, зато можешь принять его с благодарностью, когда оно произойдет. Каждому человеку судьба дает шанс. Главное — не проморгать его».
«Все, что требовалось от меня, — размышляла Розанна, - это посмотреть чуду в лицо и узнать его из тысячи нечайных событий, хороших или плохих. А я? Не узнала. Вот и расплачиваюсь теперь».
Затаив дыхание, она перебирала в памяти эпизоды из прошлого. Вспоминала, как на одной из рутинных консультаций впервые услышала Ксюшин диагноз. Тогда — как вероятность, но вероятность страшную, нечто такое, чего любой ценой нужно избежать. Но Розанна думала иначе.
- Женщина, будете делать аборт? - спросила ее хмурая врач, как о чем-то само собой разумеющемся, всем своим видом показывая, что только ненормальная может захотеть больного ребенка.
Розанна испуганно затрясла головой.
Нет, она не согласна. Ни в коем случае. Это же ее малыш, ее плоть и кровь. Он живой, у него бьется сердце, есть крохотные ручки и ножки... Как можно его убить? Она никогда себе  этого не простит.
Врач равнодушно пожала плечами.
- Ну, как знаете. Не жалуйтесь потом.
В ее взгляде Розанна прочитала даже не презрение, а полнейшее безразличие.
«А ведь я могла сказать «да», - подумала она с запоздалой тоской. - Всего лишь одно словечко — длиной в две буквы, и вся жизнь пошла бы по-другому».
Или на третий день после рождения дочки. Ксюша вдруг посинела, стала хрипеть и задыхаться. Тельце крохотное, словно кукольное — еще немного и душа отлетела бы, легко, как бабочка, впорхнула. И надо было Розанне поднять тревогу, всполошить врачей, а потом, глотая слезы, сидеть возле опутанного датчиками ребенка и молиться. Первые две недели с Ксюшей она только и делала, что молилась и плакала, заклиная Господа сохранить ее крошку.
А могла бы мирно спать и проснуться свободной... Так дико устроен мир, что и чудо порой неотличимо от беды. Никогда не знаешь, что для тебя по-настоящему хорошо.
А когда в пять лет Ксюша заболела скарлатиной? Розанна чуть не поседела. Жизнь ее любимой дочурки висела на тончайшем волоске. И опять ее молитвами, слезами и многодневным бдением у детской кроватки этот волосок не оборвался. Но ведь мог? Мог?
Она вздохнула и, остановившись, опустила сумки на снег. От тяжести руки онемели до плеча, а внутри Розанна онемела от холода, боли, одиночества. Нет, она не желала дочери смерти. Да и кто она такая, чтобы решать, кому умирать, а кому жить, не ее ограниченного человеческого ума это дело.
Но морозным шлейфом потянулись мечты. Как бы хорошо было сбросить этот крест, а еще лучше — вовсе не взваливать его на свои плечи. Идти налегке, может быть, родить другого ребенка или посвятить себя профессии, какому-нибудь хобби... или завести домашнего питомца, наконец. Она подумала о соседке Варваре Петровне — своей ровеснице, о том, каким счастьем светилось ее лицо, когда та выходила под балкон, звать с прогулки кошечку. И ничего больше не нужно человеку. И никто не нужен: ни мужчина, ни дети. Днем она работает в каком-нибудь бюро, а вечера коротает вдвоем с пушистой красавицей, теплой, мягкой, благодарной. Да, никто не умеет быть таким благодарным, как наши хвостатые друзья. Никто не любит сильнее и бескорыстнее, чем они. Розанна приютила бы бездомного котенка или, может, щенка, если бы не Ксюша. Глупый и жестокий ребенок — она бы в два счета свернула зверьку шею, как много лет назад — несчастному хомячку.
Усталый фонарь трепетал на ветру, как свеча. С деревьев падал снег. Розанна стояла, покачиваясь от слабости, на ватных ногах, от которых, словно костыли, тянулись длинные лиловые тени. Над головой звенело морозное небо, и этот навязчивый, тонкий, как писк комара, почти нереальный звук оглушал и выстужал душу, коварно убаюкивал тело. Розанна медленно уплывала в сон.
Огромный дракон на колесах уносил ее прочь, косил янтарным глазом и, стремительно набирая скорость, вытягивался в прямую линию. Он — больше не поезд, а желтый блеск, ветер, свист, чудовищное дыхание вечности. Он разметал Розанну на молекулы. Несколько долгих, как ночь, секунд, она не существовала — никак и нигде, только жалкая искра сознания, подобная затерянному в океанских просторах маячку. Но и посреди небытия Розанна продолжала грезить — о чем-то невыразимо сладком, о счастье, невозможном на Земле.
А потом сквозь фиолетовую тьму воссиял свет. И все казалось прежним — тот же девственный парк, те же сосульки на ветвях, и те же паутинки голубиных следов по обочинам дороги, но фонарь скособочился, лишившись единственной лампочки. Впрочем, это не имело значения, потому что утро уже наступило. Сугробы сгладились, чуть заметно осели, а в тех местах, где солнце лизнуло их горячим языком, блестел наст.
Розанна недоуменно огляделась. Ее сумки исчезли, но руки не были пусты. В них уютно свернулась большая, серая, как дым, кошка с глазами-хризалитами. Теплая, как меховая муфта, она лежала и щурилась на яркий снег.
Поймав ее взгляд, Розанна улыбнулась, а кошка в ответ лениво мигнула — они понравились друг другу. Позади осталось что-то неприятное, бесформенное, темное и грозное, как айсберг, с которым только чудом удалось разминуться. Начинался новый день. Новая дружба.



В старости время идет быстрее, так что за год часто пролетают два. То ли зимние дни короче, то ли поезд разогнался так, что вехи на пути смазались и твердость форм сменилась текучестью красок. Художник-жизнь — тот еще импрессионист — смело и широко кладет мазки. Розанне семьдесять лет. Зовут ее теперь Бабка Сто Кошек, и, хотя имя это не паспортное, оно вполне оправдано. В ее маленькой квартирке обитают, может, и не сто, но точно пара дюжин хвостатых наглых зверюг. Розанна давно потеряла им счет. Повинуясь древнему библейскому завету, твари плодятся и размножаются, распирая изнутри двухкомнатную вселенную. На глазах беспомощной хозяйки постоянно кто-то умирает — от старости, болезней и Бог знает от чего еще, а кто-то рождается — пухлые шерстяные клубки, которые потом лезут во все дыры, путаются под ногами, дерут обои со стен и оставляют за диваном лужи и дурно пахнущие кучки. Впрочем, котят нередко сжирают взрослые коты, и тогда Розанна находит по углам крошечные скелетики и клочки меха.
Бабку Сто Кошек ненавидят все соседи, особенно те, кому выпало несчастье жить с ней на одной лестничной клетке. Они жалуются на вонь, на разжиревших на остатках кошачьей еды тараканов, на шум и аллергию. Им все равно, что Бабка голодает, потому что ее пенсии едва хватает на прокорм хвостатого стада. Розанна давно забыла, когда питалась чем-то, кроме черного хлеба, размоченного водой — да и того с каждым разом достается меньше и меньше. Она бы доедала из кошачьих мисок, но прожорливые бестии, сами недокормленные, уничтожают все до последней крошки.
Розанна страдает от астмы и бессонницы, и стреляющих болей в спине, и порой неспокойными ночами, кряхтя и ворочаясь под стареньким байковым одеялом, задумывается о том, как дошла до жизни такой. Была ли в этом ее вина? Или вся ее нескладная судьба — цепь жестоких случайностей?
Ее единственный ребенок умер полутора часов отроду.  Слишком мало времени, чтобы узнать и полюбить друг друга, но, хотя Розанна и не признавалась в этом никому, она любила свою маленькую девочку все девять месяцев, что носила под сердцем. Ни мужу, ни психологу она не рассказала, как вместе с крохотным сморщенным младенцем погибла очень важная часть ее самой — отмер какой-то орган, хоть и не нанесенный на анатомические карты, однако необходимый для жизни. Розанна словно рухнула в глубокую черную пропасть. Она не захотела видеть мертвого ребенка. Какая разница, как он мог бы выглядеть, если его больше нет и не будет. Она испугалась боли — а получила долгое и мучительное раскаяние.
Если бы Розанна увидела свое дитя, она бы смирилась с его смертью и продолжала любить память о дочери, черпая в ней горькую радость, мужество и силу жить. Она бы чувствовала себя не бесплодной смоковницей, а матерью, даже если ее материнство длилось всего-то полтора часа.
А получилось так, что ее малышка не рождалась и не умирала, а словно растаяла в воздухе, как мираж, испарилась, как человеческое дыхание на морозе. Дуновением тепла посреди вечной мерзлоты — вот кем была ее маленькая девочка, так и не отдавшая миру свой первый крик.
После неудачных родов все пошло наперекосяк. Устав от постоянной депрессии жены, ушел муж, а ее душа точно обратилась в пиявку — она только и делала, что искала, к кому прилепиться. Розанна усыхала без нежности, страдала от невыразимой пустоты во всем теле. Полая изнутри, она стала дудочкой, поющей о скорби — безвольной игрушкой злого ветра.
Так и маялась Розанна, коченея от душевного холода, пока в ее доме не появилась Мышка. Теплая, мягкая, с колдовскими глазами, в которых отразился, казалось, целый мир. В них, ярких и зеленых, рассеченных вертикальными щелками зрачков, плескалось целое море спокойной мудрости и звучал таинственный зов жизни... Но не это с первого дня покорило сокрушенную тоской хозяйку, а хрупкая беззащитность и доверчивость зверька. Он в твоей власти. Сожми его чуть покрепче — и косточки хрустнут, будто сухие ветки. А он лежит на твоем плече, расслабленный и мягкий, словно махровое полотенце, и тычется носом тебе в ухо. «Как младенец», - с нежностью думала Розанна, и руки ее сами складывались колыбелькой, готовые ласкать и баюкать.
Мышку она купила на птичьем рынке. Между тощим подростком со щенком в руках и бойкой старушенцией, торговавшей котятами, разноцветными, как осенние листья, стояла дебелая тетка почти двух метров ростом. У ее ног на одеяле, опутанная тоненькой шлейкой, лежала серая кошка и, казалось, спала. Охваченная жалостью, Розанна смотрела на животное, у которого во сне дергались лапы и уши, и что-то сладко замирало у нее внутри.
- Если не продам — усыплю, - равнодушно сказала тетка и слегка подтолкнула кошку носком сапога.
-Убьете? - испуганно переспросила Розанна.
- Ну да,  - пожала плечами женщина.
- Я возьму, - засуетилась Розанна, уже представляя, как принесет Мышку домой и, устроив ее на подушках, побежит в магазин покупать миски, корм, лежанку.
Она погрузится в мелкие хлопоты — станет кормить, гладить, купать и лечить спасенную кошку. Ей чудился в этом какой-то материнский героизм. Подарить жизнь, пусть и косвенно, а после — оберегать ее всеми силами, хранить, как зеницу ока.
Мышка — хвостатая принцесса. Ей разрешалось все. Ходить по столу, качаться на занавеске, точить когти о стены, пробовать рыбу со сковородки, спать под одним одеялом с хозяйкой, обнимая ее всеми четырьмя лапками и мурлыча — прямо в сердце. И сердце Розанны таяло от ее мурчания, словно кусок масла. Любить кошку проще, чем ребенка. Она всегда ласкова и  благодарна. Не ершится, не рвется на свободу, не грубит, как трудный подросток. Не приходит домой за полночь, пьяная и в грязной одежде. Кошка не разочарует, потому что от нее ничего не ждешь. И, как в другой жизни, много-много лет назад, Розанна, сама того не ведая, попала в ловушку неутолимой любви. Не прошло и двух месяцев, как в ее квартире поселилась Боня — обыкновенная помоечная тигруша, потом — черно-белая Трикси, и тут же за ней огромный трехлапый Рыжик, следом... а что толку перечислять их всех по кличкам? Своих первых питомцев Розанна не просто помнит наперечет — они приходят к ней во сне, игривые и задорные, будто котята, и в этих снах она счастлива, как мать в окружении родных детей. Сейчас она живет под одной крышей с десятками безымянных тварей — жадных, диковатых, нечистоплотных. Розанна не знает, в какой момент и почему, но что-то пошло не так. Она уже забыла, когда из одинокой и слегка депрессивной, но вполне приличной женщины превратилась в Бабку Сто Кошек. А может, она всегда была ей — в душе. Старость не лепит из нас нового человека, а только выявляет нашу глубинную суть, как солнечный свет выявляет красоту или уродство пейзажа.

Нехитрая детская площадка у дома — качели и железная горка — третий день мокла под проливным дождем. А Розанне так хотелось погулять. В прошлый четверг она подвернула ногу и с тех пор ходила с палочкой, но все равно каждое утро стремилась на свежий воздух. В квартире такая вонь, что хоть надевай противогаз, а убираться — нет сил. Наверное, легче расчистить Авгиевы конюшни, но она — не Геракл и на подвиги не готова.
С другой стороны, хорошо, что погода плохая и на площадке не видно детей. Розанна терпеть не могла малышню. Их вопли и смех раздражали, терзая слух и взбалтывая в подсознании мутную горечь. Третий этаж, а кажется, они орут тебе прямо в уши. Мерзкие, чумазые спиногрызы.
Она подняла шпингалет и дернула раму на себя. На мгновение ее потянуло глотнуть холодного воздуха, дождя и ветра, а потом... Прямо под окнами — асфальтированная площадка. Розанне хватило бы. Но, почти отдавшись минутному порыву, она понимала, что не прыгнет. Нет у нее такого права — кинуть на произвол судьбы многочисленных питомцев. Оставить их умирать от голода и жажды в запертой квартире. Не ради них самих, до смерти надоевших, а ради Мышки, Бони, Рыжика — самых первых, которых она любила. Ради их памяти.
С тревожным недоумением Розанна осознала, что не хочет больше ни любви, ни ласки, ни душевного тепла, а только покоя. Чтобы никто не крутился под ногами, не мяукал, не вонял, не кричал во дворе.
Наверное, лучше было уйти с птичьего рынка с пустыми руками. Тогда Мышку спас бы кто-нибудь другой. А если бы и не спас... что ж, ее все равно уже нет на свете. Кошачий век не долог. Зато Розанна сейчас наслаждалась бы тишиной и свободой.
На этот раз она не теряла сознания, только на пару секунд впала в ступор. Плеснул в глаза желтый ядовитый свет, и бешеный ветер, прилетевший не из окна, а как будто из стены, хлестнул плетью, взъерошив ее короткие седые волосы. Точно из иного мира донесшийся звук — взвизгнули колеса, и наступила тишина. Розанна стояла у окна и, широко распахнув глаза, прислушивалась. Не топотали по полу мягкие лапки, не падали зонтики, тапочки, чашки, коробки, цветы с полок, не двигались лотки и стулья, не ворочалась одежда в шкафу. В этом чудилось что-то странное и непривычное... в пахнущем пылью воздухе, в гнетущем безмолвии вещей. Хотя чего уж тут странного. Розанна была одна.

Розанне восемьдесят лет, а может, и больше. Десятилетие промелькнуло, как вздох, как один единственный удар ослабевшего сердца. И как ее теперь зовут — совершенно не важно, потому что пришла пора отдавать свое имя небесам, а тело — земле.
Она одинока, будто маяк в океане, но океан вокруг нее — живой и шумный, кипит и вздымается волнами, радуется, танцует, поет. Когда-то чужое счастье вызывало у Розанны зависть, потом — боль, а затем — легкую грусть. Сейчас она принимает его спокойно, как весну или зиму, как снег или дождь за окном, как буйство красных гиацинтов на клумбе.
В палисаднике у ее дома круглый год цветут живые цветы. В холодное время года — вереск и маргаритки. Летом — пряное, медовое разнотравье и разноцветие, симфония красок и запахов, отрада для глаз. Розанна больна и ходит с трудом, но в теплые дни любит выбираться на солнышко. Она сидит на лавочке у альпийской горки, жмурясь на золотой свет, слушает и дышит, вспоминает и думает.
Как причудливо судьба тасует карты. Кто-то встречает осень в окружении внуков, а то и правнуков, а ей — хоть бы питомца завести, согреть дом. И того не может — сильнейшая аллергия.
Краем глаза она заметила движение под скамейкой, и, распушив хвост, оттуда вынырнула дымчатая кошка. Соседская, должно быть. Серая, как мышь. «Только черта помянешь — и вот он», - усмехнулась Розанна, ожидая, что мурлыка уйдет. Обычно животные ее сторонились, впрочем, как и люди. Но кошка приблизилась и потерлась о ее ноги.
- Кыш, - слабо шикнула Розанна, чувствуя, как горло сжимает знакомое удушье.
Громкое мурчание было ей ответом. Не в силах отогнать животное, она задыхалась, хватая ртом исчезающий воздух.
«Ну, и пусть, - мелькнула покорная мысль. - Уж лучше так... не в доме, холодном, как могила, а на солнышке и с кошкой... и можно представить, что она моя... вышла встречать хозяйку. Ласкается. Любит. Хоть кто-то меня любит».
Любовь и смерть, взявшись за руки, закружились в отчаянном вальсе, мелькая пестрыми юбками, застлавшими июльское небо, и поднимая каблуками душную пыль.
И сквозь их мельтешение прорезался голос. Он звучал как будто у Розанны внутри и в то же время — снаружи, нигде и везде.
- Чего же ты хочешь, женщина? Все твои желания исполнились, а ты все равно не рада?
Внешний свет померк, и, словно задутые ветром свечи, угасли гиацинты. Как осенние листья, Розанне в лицо полетели картины. Она видела себя бездомной девочкой на улицах Бомбея, и некрасивым подростком, рыдающим перед зеркалом, домохозяйкой и матерью, и легкомысленной парижанкой, учительницей, одинокой старушкой... И все это была — она, ее мечты, ее выбор.
- Ничего не хочу, Господи, - прошептала Розанна, - только забери меня к себе.
- Так иди.
Тьма не рассеялась, но в стиснутое судорогой горло вдруг хлынул живительный воздух, делая тело молодым и гибким, а мысли хмельными, как аромат цветов. Теплая ладошка сына скользнула ей в руку, и Мышка вскочила к Розанне на колени, окутав ее пушистым хвостом, и адский поезд остановил свой бег.