Город изнутри окончание

Я бродил по музею, как ребенок, заплутавший в волшебном лесу. Как все-таки картины отличаются от фотографий. И на тех, и на других, изображен, видимо, родной художнику городок, но на открытках с уличных лотков видна его оболочка, а здесь — тот же город, одухотворенный переливами красок. Дома, расцвеченные всеми оттенками эмоций и чувств. Стены розовые, но не от заката. Унылые. Серые или зеленые от плесени. Веселые, с окнами распахнутыми в звездную бесконечность или райский сад. Река, черная, как деготь, или охваченная голубым огнем. Суженная до ручейка, петляющего среди островков талого снега, и широкая, будто морской рукав. Попадались и вовсе фантазийные. Собака летит на воздушных шариках. Старушка кормит с ладони огромную крысу. Дерево-дракон склоняясь к воде, полощет в ней увенчанные змеиными головами ветки. Набережная, разноцветная от бабочек. Обычно строгая, похожая на готический замок ратуша, увитая крупными синими цветами. А вот что-то громадное, полупрозрачное, нависшее над городком, как облачная башня причудливой формы и мерцающее по краям зелеными огнями. Летающая тарелка? Или... нет. Волчья голова? Оборотень? Стоило мне так подумать, и я уже различал в сгустках тумана острые уши, вываленный язык, два ярких, как прожектора, глаза. Я отступил на полшага. Нет. С чего я взял, что это волк? Старик с пронзительно-мудрым взглядом насупил мохнатые, словно камышовые заросли, брови. Призрачный соглядатай. Седой дух города.
Я улыбнулся. Художник, кем бы он ни был — большой фантазер. Ему удалось меня развлечь, а ведь я — совсем не любитель живописи. Скорее, наоборот, искусство всегда наводило на меня скуку. Мне нравится жизнь, ее медлительное, вдумчивое течение, но плененный миг, закованный в слова или краски, воняет мертвечиной. Он столь же отличается от реальности, как чучело журавля от парящей в небесах птицы. Но эти картины, как наркотик, их отчего-то хочется смотреть еще и еще, и все будет мало. Продолжая улыбаться, я поднялся на второй этаж. Там находился зал поменьше, с развешанными на стенах эскизами. В углу стоял мольберт, за которым, скомкав на коленях блокнот, сидела девчонка. Отдыхала, а может, кого-то ждала с покорным и мечтательным выражением на лице. В первый момент я не обратил на нее внимания. На вид лет шестнадцать или семнадцать. Блеклая, точно размытая дождем. Гладкие рыжеватые волосы зачесаны назад. Кожа бледная, как молоко, почти никакой косметики, только чуть-чуть туши на ресницах и два бледных, словно второпях нанесенных мазка румян, оттеняющих скулы. Широкие брови и узкие, чуть раскосые глаза того бледно-зеленого цвета, какой бывает у молодого серпика луны. Одета неброско: черная водолазка и джинсы. Тонкая серебряная цепочка вокруг шеи блестит осенней паутинкой. Девушка-ноябрь. На улице такую не заметишь, серая мышка без намека на сексапильность, но здесь она казалась продолжением экспозиции — еще одной картиной, заключительным аккордом странной и красивой симфонии.
- Привет, - сказал я. - Там, наверху, что-нибудь есть?
Она подняла на меня взгляд. Яркая, мерцающая радужка и блестящие зрачки. В комнате точно повеяло свежим ветерком.


- Да, архив.
- А выставка? Только на первом этаже?
- Да, - терпеливо повторила девчонка. - Наверху архив, а здесь — моя мастерская. Для посетителей открыт первый этаж, - она покачала головой. - Но к нам все равно никто не заходит.
- И напрасно. Картины очень хороши, - ответил я, и почти не покривил душой. - В них целый мир, в который можно влюбиться.
Тень улыбки скользнула по ее губам и растаяла — как солнечный блик на мокрой стене.
- Спасибо.
- Так это твои...?
- Мои.
Так я познакомился с художницей. Ее звали Эмма, и фамилия какая-то французская, я не запомнил. Мы еще раз вместе осмотрели экспозицию, и это было совсем не то же самое, что бродить по музею в одиночестве. У каждой картины оказалась своя история — иногда совсем простая и коротенькая, буквально в пару слов, иногда — мутная и долгая, как путешествие по окутанной туманом реке.
- Этот сон приснился маленькой девочке, которая недавно потеряла друга, - говорила Эмма, машинально проводя ногтем по латунной табличке. - Мальчика увезли в другой город, далеко, так что дети вряд ли когда-нибудь еще увидятся. Он будет жить с мамой, поэтому радуется. Улетает на воздушных шариках... А это — сновидение матери троих детей. Черная река, густая и вязкая, черное небо без звезд...
- Она несчастна? - предположил я. - Или чего-то боится?
- Кто? - удивилась Эмма.
- Эта женщина.
- Не знаю, я мало с ней знакома. Видела пару раз. Кажется, у нее хорошая семья. Наш город маленький, все друг друга знают, хотя бы вприглядку. Но чтобы проникнуть в душу, этого мало... А вот сон о счастье. Человек — так и сказал: я чувствовал себя абсолютно счастливым. День сверкал, как перламутровые створки, и в центре их была жемчужина — часовенка у воды. В ней я как будто венчался со своей невестой. На самом деле мы расстались два года назад, но в ту ночь мы чудом соединились. Алтарь, кольца, ее теплая рука в моей руке... Такое ощущение бывает, когда находишь что-то давно потерянное и вдруг понимаешь — раньше как будто и не жил. Словно под мороком ходил, а сейчас этот морок развеялся, и видишь, как далеко тебя занесло. Утлое суденышко в открытом море — вот, оказывается, кто ты есть в этом мире. Я так его и написала, наш городок глазами того мужчины — в виде приоткрытой раковины, и волны кругом, а на заднем плане — бледная тень паруса...
- Ты рисуешь чужие сны?
- Да, только не спрашивай зачем. Никакого смысла в этом нет. Просто люди приходят ко мне и рассказывают, что им приснилось. Каждый может прийти и рассказать. А я стараюсь изобразить как можно точнее. Вот и все. Хочешь, нарисую твой?
- Мне не снятся сны, - признался я. - Да и зачем?
- Я же просила — не спрашивай, - рассмеялась она. - Это традиция. До меня здесь работал выпускник художественного училища. Он писал картины профессионально. Я так, самоучка... Но дело не в умении. Исполнение — вторично, главное — образ, сюжет. Они рождаются не в наших головах, а где-то там, в эфире, в подсознательном города. Как их написать — все равно, главное, передать атмосферу сна. Это почти магия. Сделать незримое зримым. Сохранить душу этого места, не дать ей разрушиться.
Ее голос звучал тускло, а мысли бежали, как вагончики по рельсам, толкая друг друга, неудержимо скатывались вниз, влекомые какой-то неведомой силой тяжести. Не поспевая за ними, Эмма комкала слова, точно бумажные шарики, нервно улыбалась и, словно в отчаянии, заламывала длинные — с прозрачными, некрашеными ногтями — пальцы. Ее хаотичные движения притягивали взор, как горящий огонь.
Это была почти любовь. Очарование жеста. Колдовство мимики и взгляда. Почти — потому что времени влюбиться уже не оставалось. Только пройтись по набережной, от галереи снов к торговым лоткам, вдоль серой, тягучей воды, конопатой от плывущих по течению листьев. Заблудиться в переулках, среди разноцветных домов, полюбоваться оттенками золотого и синего, желтого, лилового и нежно-розового. Асфальт под ногами — и тот заиграл, заискрился мягкими вечерними красками.
Эмма ступала по сонному городку — по-кошачьи бесшумно, и с каждым ее шагом он преображался, наполняясь новой силой и светом, радостью, сиянием, блеском. И все это время за нашими спинами маячила тонкая тень паруса и звала куда-то, в солнечную даль, и хлопала на ветру, точно невидимые крылья.
- Алекс, - грустно усмехалась Эмма, слегка прикасаясь кончиками пальцев к моему рукаву, - я прекрасно понимаю, как это бесполезно. Мои картины никому не нужны. Ими и сейчас никто не интересуется. Ты видел, как у нас в музее пусто? А пройдет каких-нибудь пара лет, и они будут пылиться на полках в архиве. И все-таки... Разве все, что мы делаем на Земле, так или иначе не отражается в небе? Картины, сады, дома. Кто что умеет — каждый вносит свой вклад. Не зыбкое марево снов и мыслей, а что-то сделанное своими руками. Ну, пусть не руками, как, например, стихи, но додуманное, схваченное, облеченное в форму. Значит, где-то есть небесный архив, куда иногда заглядывают ангелы?
Я задумчиво кивал, соглашаясь, едва ли слушая ее. Через три часа уходил мой поезд.
- Я вернусь, обязательно, - сказал ей на прощание. - Доделаю кое-что в конторе, возьму недельку за свой счет и приеду. И мы обо всем потолкуем.
- Обещаешь? - спросила она серьезно. - Только поторопись, Алекс.
Обещанного, как известно, три года ждут. Но Эмма не дождалась. Вернуться скоро не получилось — цейтнот на работе, потом друзья предложили провести отпуск в горах... Да и сгладились в памяти впечатления от встречи. Когда же через пару лет я снова побывал в тех краях, то узнал, что Эмма погибла. Однажды в музей зашел незнакомый человек, вероятно, приезжий, и попросил выслушать его сон.
- Мне приснился кошмар, - сказал он.
Эмма раскрыла блокнотик и приготовилась слушать, но вместо рассказа мужчина подскочил к ней и вонзил в горло нож. Случайно рядом оказалась пожилая пара. Они так растерялись, что лишь через несколько минут сумели вызвать врача. Драгоценное время утекло вместе с юной жизнью.
Вот и вся история. Сути в ней ни на грош, да и сюжет банален. Каждого из нас рано или поздно ждет бессмысленный конец. Но с тех пор мне начали сниться сны. Живописный речной городок, удивительный свет, девушка с рыжеватыми, как пенька, волосами... и написанная кровью картина, над которой рыдают ангелы.