Только вашими молитвами

Столбик термометра, должно быть, сошел с ума: то взлетал до алой отметки плюс двенадцать, вынуждая почки набухать, а птиц выводить солнечные весенние трели, то ухал вниз, в синюю глубину. Планету лихорадило, словно какого-нибудь гриппозного больного.
Ночное небо раскраснелось от мороза. От горизонта, заштрихованного проволочными башенками подъемных кранов, до темных новостроек на холме расплескалось зарево. Тем тоньше и прозрачнее казался месяц – ломтик хрупкого льда, подтаявший по краям, а затем плотно схваченный январской стужей.
Хайко Шубек брел по безлюдной улице, от фонаря к фонарю, вслушиваясь в далекие голоса. Тусклые россыпи смеха, возгласы, пение, чей-то монотонный вой, вскрики, быстрая речь, тихая – слов не разобрать. В ярких квадратиках окон шевелились тени. Неправдоподобно вытянутая рука с бокалом. Лохматая шевелюра на фоне тюлевых занавесок. Прическа Медузы – не смотри, Хайко, окаменеешь. Букет не то цветов, не то еловых веток, поданный кому-то наискосок. Двое влюбленных – мужской и женский силуэты. Он слегка наклонился и приобнял ее за талию – она запрокинула голову и округлила локоть, словно бумажная танцовщица из сказки Андерсена. Город не спал – прощался и плакал, объедался и любил в последний раз. Да и кто бы уснул в такую ночь? Шубек знал, что бодрствует сейчас все северное полушарие, и южное – само собой. Конец света назначен на завтра – и не кем-нибудь, а им и его друзьями. Хайко и сам не понимал, гордится он этим или грустит и сожалеет. Скорее – и то, и другое. Печальный бог-разрушитель, виновато глядящий в глаза своему творению.
Почти три года прошло с того дня, когда его – безработного выпускника Саарландского государственного университета – пригласили в туристическое агентство «Роланд унд Бок. Свет души», да, именно так оно тогда называлось. Как получатель пособия, Хайко обязан был соглашаться на любую, хоть сколько-то соответствующую его квалификации работу и, хотя недоумевал, зачем дельцам от турбизнеса мог понадобиться лингвист, безропотно собрал документы, а затем и сам отправился по указанному в письме адресу.
Шубека приветствовал Фриц Роланд, старичок с длинной, как у восточного колдуна, бородой. Пятнистые пальцы крепко стиснули кожаную папку, руки покрыты чуть ли не чешуей, будто у кистеперой рыбы. Этакое ископаемое земноводное в человеческом облике. Ему вполне бы подошли бархатные шлепанцы и расшитый золотом халат, или чалма и шаровары, или, на худой конец, тростниковая юбка и ожерелье из акульих зубов, но вместо них владелец туристического агентства щеголял в безупречно белой рубашке, темно-синем галстуке и черном костюме. В таком же виде явился на собеседование и крепкий веснушчатый Герхард Бок.
«Сектанты», – мелькнула у Шубека мысль. Он оказался недалек от истины.
Старик Роланд опустился в кресло, расставив неловко колени и скрипнув сухими внутренностями.
– Дипломы ваши, молодой человек, нас не интересуют, – папка с документами плюхнулась на стол, раскрылась, и оттуда выпало Шубеково резюме, – а вот  способность рассказать, зацепить фантазию...
Хайко вытянул шею: в папке находилось что-то еще, глянцево-пестрое, узнаваемое. Он не тотчас разглядел, а разобрав, залился краской, как всякий застигнутый на месте преступления графоман. Из-под ксерокопий свидетельств и диплома выглядывал робким уголком номер  журнала, в котором Шубек пару месяцев назад опубликовал свой первый – и единственный – научно-фантастический рассказ. Глуповатый текст о нападении зеленых марсианских человечков на сибирский городок, стыдливая проба пера. Откуда, ради всего святого, у них – это? А главное – зачем?
– Да-да, дорогой господин Шубек, вы замечательный рассказчик, – продолжал Фриц Роланд, и стоявший рядом с ним Бок энергично закивал, – и стиль, и чувство языка – все при вас. Но для нас ценно другое. Умение создать убедительный миф, описать в мельчайших деталях реальность, в которую поверят, как бы она ни была невероятна, пробиться сквозь слои цинизма и личных предрассудков в самую сердцевину подсознания – вот ваш редчайший талант. Вы, уважаемый, мыслите архетипами.
– Как? Что?
Сбитый с толку, Хайко никак не мог уразуметь, чего хотят эти двое. Витиеватая речь старика действовала на него гипнотически, точно на кобру дудочка заклинателя. 
– Мы хотим, чтобы вы написали сценарий апокалипсиса, – вмешался Герхард Бок. – Не важно, что это будет: цунами, столкновение с кометой или смена магнитных полюсов. Нам нужна. История. Которой. Поверят, – произнес он с расстановкой, каждое слово впечатывая в лаковую поверхность стола уверенным хлопком ладони.
– Концепция, – вставил Роланд, как будто это что-то поясняло.


Наконец-то в голове у Шубека забрезжил свет.
– А, так вы снимаете кино!
– Нет, мы собираемся воплотить его в жизнь, – тихо сказал Роланд. – Это не розыгрыш, дорогой господин Шубек, и мы не сумасшедшие. Мир должен погибнуть...
– … и мы знаем, как это устроить.
Если в следующий момент Хайко не встал и не вышел – как поступил бы, без сомнения, любой здравомыслящий бюргер, – то виной тому было зудящее, детское почти любопытство, разбуженное еще в конце 2012 года, когда человечество наполовину в шутку, наполовину всерьез праздновало окончание календаря майя. Тогда – вроде и понимал разумом, что вся апокалиптическая возня – бред и досужие вымыслы эзотериков, а все-таки сердце сладко екало, как представлял себе охваченный небесным пламенем город, или гигантские волны, смывающие в океан все живое, или десятидневную тьму, мертвые фонари и охваченных паникой безумцев с факелами, озера крови или смертоносный десант летающих тарелок, или что там показывали в популярных блокбастерах. Любая из египетских казней на выбор, а штатовские киношники присочинили много сверх того, не настолько реального, чтобы испугаться, но достаточно яркого, чтобы заинтриговать.
Хайко хорошо помнил, как ложился спасть со свербящим чувством: «Еще несколько дней – и что-то будет!», и ворочался в темноте, окутанный радужным коконом собственных фантазий. «Если бы точно знать, что это конец, как расцветился бы мир, каким отчетливым, важным, драгоценным стало бы всякое мгновение. Сколько бы выплеснулось нежности и любви...» Но точно никто не знал. Потом – перед самым Рождеством – Хайко закрутился, забегался, покупая подарки, отправляя открытки, приглашая, а затем поздравляя родителей, тетушек, кузенов, племянников, друзей и приятелей, а когда очнулся – отведенный под апокалипсис день уже миновал.
– В 2012 году мы совершили ошибку, – наставительно сказал Бок, словно угадав его мысли. – Во-первых, выбрали неудачное время, праздники, у людей головы заняты другим. Конец света – слишком серьезное мероприятие и требует полной сосредоточенности. Рождество – вот что спасло мир в тот раз. А во-вторых, попросту не доработали проект, не вывели главную, – он слегка кивнул Роланду, – концепцию.
– Ведь говорил я, что не надо распыляться.
– Да, не надо было. Идея состояла в том, чтобы каждому подсунуть ту теорию, которая ближе его личному ментальному складу. Получился разброд, разноголосица, люди запутались и махнули на все рукой.
– Все равно как если вместо того чтобы вдарить молотком – шарахнуть веником, – подмигнул Шубеку старик, и все трое рассмеялись. Роланд и Бок – с облегчением, а Хайко – недоверчиво.
Хоть убейте, но не увязывалось все воедино: Рождество, апокалипсис и его концепции. Какая, в конце-то концов, разница, чем шарахнуть – если что-то должно произойти, оно происходит, вне всяких теорий и сценариев. Разве реальность не объективна и зависит от того, что о ней думают люди?
Хайко так увлекся внутренним монологом, что не заметил, как произнес последнюю фразу вслух.
– Вы умница, господин Шубек, – тотчас откликнулся Фриц Роланд. – Умеете ухватить самую суть. Мир – это коллективная иллюзия. Он такой, какой есть, только потому, что мы представляем его таким. Несправедливый, злобный, непредсказуемый, беспорядочный, униженный, местами одухотворенный, алчущий любви и денег – все, что хотите. Мираж, созданный воображением сотен миллионов разумных тварей, зовущих себя людьми. А это значит, что стоит нам перестать его представлять, как он тут же исчезнет, лопнет, как мыльный пузырь. Пуфф... и все. Прекрасная пустота. Сомневаетесь?
Хайко улыбнулся.
– Напрасно, – выдвинув ящик стола, Роланд извлек оттуда пятидесятицентовую свечку, как видно, не раз горевшую. Хрупким витым стеблем и бледными лепестками она напоминала диковинное растение. – Давайте проведем маленький эксперимент, – старик воткнул свечу вертикально в подставку для карандашей и, чиркнув спичкой, зажег. Тонкое пламя уверенно оседлало фитилек и потянулось вверх. – Посмотрите сюда, дорогой господин Шубек. Мы, то есть, я и Герхард, не верим, что свеча горит, но она тем не менее горит, потому что в это верите вы. Больше в комнате никого нет. Так? А теперь попытайтесь увидеть ее потухшей, скажите ей: «Я не верю в огонь», отрицайте мысленно ее горение. Ну? Мы с Герхардом отойдем, а то чего доброго решите, что мы ее задули.
Он встал и, взяв Бока под руку, отступил вместе с ним к двери. Шубек пожал плечами и уставился на свечу. Представил ее погасшей, с тянущейся от фитилька сизой паутинкой дыма. Ничего не происходило. «Я не верю», - подумал он с усилием, вжимая этот образ в огонь, точно пластилин в стену. Пламя дернулось, будто от ветра, хотя окно было закрыто. «Не ве-рю в тво-е го-ре-ни-е». Слабенький язычок трепетал и метался, умирая; старался бабочкой вспорхнуть с воскового цветка. И еще раз, тихо, словно уговаривая: «Не ве-рю!».
Свеча погасла. Хайко с изумлением выдохнул.
– Это какой-то фокус!
– Никаких фокусов, – Герхард пересек комнату и, склонившись над столом, двумя пальцами потрогал фитилек. Тот надломился и опал щепоткой черного пепла. – Вот так. Потренируйтесь дома, в одиночестве – увидите, что это не труднее, чем снять телефонную трубку. Ну что, Шубек, убедили мы вас? Если да, тогда обговорим частности. А впрочем, частности можно обговорить и потом, главное – согласны ли вы с нами работать? Нам не нужны исполнители – мы ищем единомышленников.
– Я не знаю, – промямлил Хайко, – хочу ли я... В смысле, ваша идея, она, как минимум... Он запинался, не умея сформулировать так, чтобы не обидеть двух славных людей, – а в том, что они славные люди, Шубек почему-то не сомневался. Умные и хорошие, несмотря на радикальность их методов, на почти маниакальное желание истребить то, что создавалось в буквальном смысле потом и кровью, за миллионы лет эволюции. Ему нравился грубоватый, немногословный Герхард, в каждом движении которого ощущалась грация крупного хищника. А Фриц Роланд? Разве не мечтал Хайко, еще в детстве, иметь такого дедушку – замечательного, мудрого, волшебного, с легкой горчинкой в глазах? Бывает ведь родство душ, когда понимаешь собеседников с полуслова, даже с полувзгляда – вот и Хайко понимал, что таится за безумным планом. Сломать, чтобы расчистить место. А после того как он закончит апокалиптический сценарий – не поручат ли ему написать новый? У Шубека перехватило дух. Если допустить, если хоть на минуту допустить, что это не безумие и не маразм, а реальность...  С другой стороны, на одной чаще весов – воздушные замки и личные симпатии, а на второй... не слишком ли много?

Продолжение следует...