Карусельные лошадки

Прежде любой город строили так, что в сердце его оказывались не мэрия, не полицейский участок и не какой-нибудь памятник, а карусели и детская площадка. И это правильно. Потому что, если в голове может находиться что угодно — всякие мысли, слякоть, дождь или снег — в сердце обязательно должны царить смех и радость.
В давние времена, ставшие не историей даже, а легендой — не на церкви, не на музеи жертвовали богачи, а на ларьки со сладостями, лесенки, качели, песочницы и горки. Так что, чем больше места и чем зажиточнее бюргеры — тем веселее и вольготнее жилось ребятне.
В те далекие годы, уже покрытые пылью забвения, счастье меряли в детских улыбках, а младшего члена семьи на праздничных застольях непременно сажали во главе стола.
Городок Эленд — не велик и не богат, но и там вспыхивали каждый вечер огни в центральном парке, звучала музыка и неслись по кругу, задирая морды и раcпушив по ветру хвосты, карусельные лошадки. Белая, гнедая... белая, гнедая — через одну. Без всадников они скакали резво, оглашая воздух тревожным механическим ржанием. Как будто звали малышей покататься. Но мало кто откликался на их зов.
Иногда в парк забредал хромой Патрик и терпеливо дожидался, пока кто-нибудь из взрослых не подсобит ему взобраться на карусель. Зато спускался он самостоятельно. Накатавшись, кулем валился на деревянный помост и спешил уползти до предупредительного свистка. В другой раз глухая Сара с маленькой сестренкой Лизой проезжали два-три круга. При этом старшая девочка обычно зевала во весь рот и едва придерживала поводья, а у младшей глаза становились круглыми и блестящими, как агатовые пуговицы. А бывало, что фрау Больц усаживала в седло свою Анну, но та не любила скорости и после первого же круга начинала плакать. Мать сгребала ее в охапку и уносила прочь.
Днем, когда карусельное сердце не билось, на улицах становилось совсем тихо. Никто не бегал, не пел и не кричал, не гонял мяч во двориках, не играл на балконах. Уютный и чинный городок походил на старика с мутным взглядом и медленной кровью. А все потому, что его дети были нездоровы.
Много лет подряд люди доставали из земли ядовитую дрянь. Северную окраину Эленда опоясывали шахты. Теперь заброшенные, с обрыва они казались гигантскими сотами каких-то невиданных пчел. С другой стороны, с юга, город сжимали полукольцом болота. Через них вилась тропинка, мимо опасной трясины, мимо озера с золотым тростником, мимо сухого леса — уводила в большой мир. Над болотами, озером, лесом так же витали пары ядовитой дряни. Мягкий радужный туман, сквозь который даже черные, мертвые стволы виделись чем-то загадочным и красивым.
Пока дрянь таилась в недрах, вреда от нее не было никакого. Извлеченная наружу, она проникала в тела людей и вызывала болезни. И если взрослые еще как-то терпели и справлялись, дети оказались беззащитны. Они рождались хворыми, как деревца на пожарище, и первыми засыхали.
После того, как шахты закрыли, жизнь в Эленде продолжалась кое-как. Словно полудохлая кляча, она тащилась по ухабам, не разбирая дороги. Скорее, по привычке, чем с какой-то целью. И плелась бы так дальше, и тянулась бы — эта вязкая, непутевая жизнь — если бы однажды ночью старый фонарщик Томас не встретил в городском парке Вечного Ребенка.

Золотые монетки света дрожали тут и там на асфальтовой дорожке, одна-две закатились и в кусты. Далее — в спутанной массе голых прутьев, в угрюмых кронах лип и тополей — властвовала темнота. Горел одинокий фонарь. Стилизованный под старину, он раскачивался на толстой цепи, и с каждым порывом ночного ветра, световые пятна пускались в перепляс. Зелено, ярко блестели лампочные гирлянды на березе. С начала октября и до самого Рождества они занимали место облетевших листьев. Так что, пока в остальном парке царила поздняя осень, единственная береза, черная и пустая днем, каждый вечер по-весеннему расцветала, веселя глаз и сердце.
Был поздний час, одиннадцать или полдвенадцатого ночи. Старый фонарщик Томас в последний раз обходил свои владения — парковые аллеи, общественный туалет, будку мороженщика и терпеливо застывшую карусель. Он шел и думал, как все-таки важны зеленые лампы. Особенно в здешних краях, где осень длится чуть ли не десять месяцев в году. Странный парадокс местного климата. На зиму и лето приходится недели по три-четыре от силы, а весна и вовсе промелькнет, как одно мгновение, повеет запахом сирени, махнет солнечным крылом — словно и не было ее. Даже вздохнуть глубоко не успеешь, подышать талым снегом, обрадоваться молодым листочкам.
И пусть его помощник, Герхард, ворчит, что незачем по будням устраивать иллюминацию, мол, у города нет на это денег, Томас будет включать гирлянду — и все тут.
На самом деле старик работал дворником, а фонарщиком его окрестили, конечно, в шутку. Отчасти потому, что происходил он из семейства потомственных фонарщиков. В наш век профессия эта безнадежно устарела. Никто не расхаживает по утрам с длинной палкой и не тушит газовые светильники на улицах. Но именно этим из поколения в поколение занимались предки Томаса. Дома у него, в прихожей, до сих пор стоит чугунный шест с крюком. Говорят, тот самый.
А может, свое прозвище он получил по вине деда. Тот на закате лет окончательно спятил и бродил по Эленду, трогая палкой электрические фонари. Несчастный безумец считал, что отделяет день от ночи, а на самом деле только смущал городской порядок.
Томас обошел карусель — он плохо видел, особенно в темноте, и подслеповато щурился, сбитый с толку игрой бликов и теней. Ребенок верхом на гнедой лошадке соткался прямо перед ним из переливов золотого и зеленого. В шортах и майке — не по-осеннему легко одетый, в сандалиях на босу ногу, он дрожал всем своим худеньким тельцем, как мокрый щенок на морозе, и тихонько поскуливал. Должно быть, плакал. На вид ему казалось лет шесть или семь, а может, и меньше. Никогда в жизни Томас не встречал такого несчастного, озябшего мальчишку, да еще на вверенной ему территории.
Старик растерялся.
- Эй, - окликнул он мальца и нерешительно тронул его за плечо. - Карусель закрыта. Иди домой, малыш, а завтра приходи кататься.
Ребенок повернул к нему лицо, как слезами, залитое светом, и неожиданно четко произнес:
- Я не хочу кататься. А дома у меня нет.
- Откуда же ты взялся? - удивился Томас.
- Удрал, - ответил паренек и стал рассказывать — долго и путано — как его похитили цыгане, две осени таскали за собой, заставляя воровать, били и морили голодом, а потом он украл коня и сбежал. Целый день и половину ночи скакал, куда глаза глядят, спасаясь от погони. И вот, он здесь.  - Меня зовут Хайниц, - представился мальчик. - Можно, я буду жить у вас?
Старый фонарщик покачал головой. Он, конечно, не поверил ни слову — хоть мальчишка и смахивал на цыганенка. Чернявый и верткий, и, вроде бы, смуглый. Впрочем, сказать наверняка Томас не мог.
Если бы не плохое зрение, старик ни за что не взял бы найденыша в свой дом. Он разглядел бы мохнатые, похожие на гусениц, брови, словно ползущие по лицу, и легкую усмешку, кривившую губы как будто в плаксивой гримасе, а на самом деле — не по-детски горькую и циничную, и глаза, черные и сухие, в которых не было ни слезинки. Ничего этого Томас не заметил. Охваченный состраданием, он завернул ребенка в свою куртку и, сняв его с лошадки, медленно повел по тропе, между темных кустов, приговаривая:
- Эк, ты, бедолага. И что мне с тобой делать? Совсем простынешь, маленький дурачок. Ну, пойдем ко мне, согреешься, поешь горячего. Есть-то хочешь, врунишка? Цыгане — это надо такое выдумать! Ладно, придет время, придет и совет. Завтра поищем твоих папу-маму.
Мальчишка цеплялся за стариковскую руку и живо перебирал ногами. Не удивительно, потому что ветер усиливался и начинался дождь. Фонарщик жил в целом квартале от парка, так что под конец пути оба шлепали по лужам.
Дома Томас напоил малыша горячим молоком и намазал маслом половину булки. Хайниц уже клевал носом, но все-таки проглотил пару кусочков. Он, казалось, совсем не был голоден, ел скорее из вежливости, чтобы не огорчать хозяина. Да и одежда на нем выглядела новой, почти не запачканной, разве что отсыревшей на холоде, пропахшей туманом и палой листвой. Старик мельком подумал, что это странно. Ребенок — явно не бродяжка и уж наверняка не беглец из цыганского табора, но и не местный. Всех детей Эленда Томас знал в лицо. Разве что приехал к кому-то погостить вместе с родителями, вышел погулять и заблудился? Но тогда его бы искали. Да и какая нормальная мать выпустит любимое чадо поздней осенью в одной майке?
Впрочем, он решил не ломать себе голову, тем более, на ночь, и постелил гостю в кладовке — маленькой комнатке с узкой вертикальной бойницей вместо окна. Там стояла ветхая тахта, которую вот уже десять лет жалко было выкинуть, и тянулись вдоль стены полки с пустыми банками, цветочными горшками, глиняными блюдцами и Бог знает, с чем еще. Чтобы мальчик не боялся, Томас поставил на пол и включил в розетку ночничок — тусклую лампочку под абажуром. Принес он и пижаму — какую-то девчачью, бледно-голубую, с крупным шелковым цветком-аппликацией у воротника. Хайницу она оказалась маловата — рукава чуть ниже локтя, а штанины едва прикрывали лодыжки. Зато сразу бросалось в глаза, какой он худенький. Даже такая небольшая пижамка болталась на нем, как на вешалке.
Томас уже повернулся, чтобы уходить, как ребенок позвал его:
- Дед!
- А? Что?


Изумленный старик замешкался и наклонился к тахте, а Хайниц, привскочив на постели, обвил его шею ручонками — плотно, словно дерево корнями, так что стало душно и тесно — и затарахтел прямо в ухо:
- Спокойной ночи! Дед, а дед? А можно, я буду называть тебя дедушкой?
- Вот еще, внук выискался, приблудный, подфартило на старости лет, - беззлобно ворчал Томас, затворяя за собой дверь.

Так, тихо и незаметно, можно сказать — буднично, на улицы Эленда вступил, дрожа на осеннем ветру и потирая холодными кулачками глаза, Вечный Ребенок. Его приютил фонарщик Томас, сперва — на одну ночь, но где одна, там и две, и три, и четыре... После некоторые горожане проклинали его, другие, напротив, говорили, что Томас не виноват, потому что Вечный Ребенок сам выбрал его дом. Беда же заключалась в том, что у старика было жалостливое сердце. А это большая опасность. Дерево не живет на голых камнях. Для того, чтобы семя проросло, нужно немного воды и земли. Жалость — это та почва, на которой восходят не только семена добра, но и зла. Впрочем, верно и обратное.
Вечный Ребенок — хоть и притворялся усталым и сонным, так что даже щурился от усталости и покачивался на ходу — тем не менее, все примечал. Он видел, что дом фонарщика невелик и беден, и загроможден ненужными, старыми вещами. Если бы вынести стоящий углом буфет — а стоит он косо, потому что иначе не помещается — и заменить прямоугольный дубовый стол на круглый, из липы или сосны, и выкинуть половину из восьми обшарпанных резных стульев, а лучше — все и купить новые, и темные занавески снять с окна — получилась бы уютная и светлая кухня. И кованый сундук из прихожей, и шкаф из-под лестницы, и трюмо с половиной зеркала — все убрать и чисто вымести пол... И стены покрасить, но сперва соскрести с них пыльные обои с нелепым рисунком — тупоносые серые утюжки на коричневом фоне и россыпь мелких белых цветочков... Как могло бы получиться весело и красиво! Как бы заиграла люстра — огромный медный цветок — как бы вспыхнула каждым лепестком, если ее начистить! Сейчас она зеленая, грязная и своим видом наводит уныние. Она словно говорит: «Я — тусклый осколок прошлого, а ведь прежде была великолепна».
Вечный Ребенок озадаченно крутил головой, дивясь убогости, запустению и безвкусице, царящим повсюду. Заметил он и длинный чугунный шест с крюком, возле вешалки, у стены — наследие прадедов, и заляпанную белой краской табуретку, и рожок для обуви на гвозде, и большой деревянный ключ над притолокой, утыканный крючками, на которых болтались две связки обычных ключей, и закрытую дверь с висячим замком. Он даже торкнулся в нее украдкой костяшками пальцев и уловил тихий ответный звук. Как будто что-то встрепенулось, прошуршало, запнулось о какой-то предмет, ойкнуло и пугливо замерло. Так они стояли несколько долгих мгновений, прислушиваясь — Вечный Ребенок и некто в запертой комнате, которую Хайниц сразу же окрестил «комнатой Синей Бороды».
Засыпая в кладовке, укутанный лоскутным одеялом до самых ушей, он продолжал слушать. Постукивание дождевых капель о желоб водостока. Мышей, скребущих под полом. Тонкий одинокий писк осеннего комара. Дребезжание холодильника. И глухое завывание ветра, в которое словно вплетались — звонкой ниточкой — едва различимые слова: «Я иду со своим фонариком, и мой фонарик со мной. Наверху сияют звезды, землю освещаем мы...»

Запах поднял Хайница с постели. Теплый и очень домашний аромат дрожжевого теста, кофе и булочек лился из приоткрытой двери, заставляя ноздри раздуваться, а желудок — урчать.
Сквозь окно-бойницу в каморку струился бледный осенний свет, наполняя ее всю целиком — до самого дальнего уголка. Пыльный воздух радужно искрился, словно прозрачное крыло жар-птицы. В глубине полок лунно сверкали пустые банки.
«Солнцу не нужна широкая дорога, - подумал Хайниц, улыбаясь и потягиваясь, и спустил ноги на пол. - Ему достаточно узкой щелки, чтобы озарить весь дом».
Он пятерней взъерошил волосы и стер с лица печальную улыбку. Теперь оно вновь стало детским и глупым.
Вместо сандалий у тахты ютились розовые тапочки. Мальчик с размаху сунул в них узкие ступни, грустно посмотрел на торчащие пятки и, скинув негодную обувку, босиком прошлепал на кухню.
- Дедушка! - закричал он с порога. - Чем так вкусно пахнет? Я есть хочу-у!
- Ну, садись, малыш, - пригласил Томас, - перекуси.
Посреди стола, на блюде, возвышались горкой оладьи. Валялись хлебные крошки, кусок промасленной бумаги и грязный нож. Стояли хлебница с тремя булочками, кофейник, сахарница и молочник. На буфете Хайниц приметил две тарелки, тоже грязные, и две чашки с остатками кофейной гущи на дне. Как видно, старик уже позавтракал — не в одиночестве.
Мальчик взобрался на стул и потянулся за оладушком, но Томас одернул его:
- Не руками! Что ты как поросенок? Блюдце возьми. И вилку.
Ребенок послушно взял из его рук столовый прибор.
Но спокойно ему не сиделось. Мальчишка выспался, отдохнул, и хотел двигаться. Энергия бурлила в его крови. Хайниц бултыхал ногами, вертелся во все стороны, задевая локтями то хлебницу, то нож — отчего рукав голубой пижамы испачкался маслом — и говорил с полным ртом.
- Погода хорошая. На улице — солнце! Сейчас поем и пойду гулять. А завтра пойду в школу. Буду учиться читать и писать. Я уже знаю четыре буквы — „a“, „b“, „f“ и „k“. Выучу остальные и смогу читать книги. Сказки буду читать и рассказы про лошадок. Дед, у вас тут есть школа, да?
- Я тебе пойду, - сердито буркнул Томас, у которого от дурашливой болтовни гостя разболелась голова. - Мне на работу надо, а ты дома сиди. Нечего одному шляться. Дети должны находиться под присмотром. А то забредешь куда-нибудь и утонешь в болоте. Или с обрыва свалишься, руки-ноги себе переломаешь. Или под машину попадешь. Или собаки тебя покусают, а я потом с хозяином ругайся. У каждого пса хозяин есть, а кто ты такой? Вот и сиди, как мышь, и не высовывайся. У нас, в городе, знаешь, как опасно? Куда ни ступи — всюду опасность. Вот, найдутся твои папа-мама, пусть они тебя и выгуливают, а меня увольте.
Он промолчал о школе, которая в Эленде вроде как была, но в то же время ее как бы и не было. Да и кого учить, если детей в городке — раз, два и обчелся, причем один ребенок глухой, другой слепой, а третий — идиот? Таких собрать вместе — толку не будет. А городок маленький, учителей не хватает, и для каждого сорванца свой класс не откроешь.
- Ну, тогда я пойду с тобой, - настаивал ребенок.
- Еще чего! Думаешь, я в игрушки играть собираюсь? Мне глупостями заниматься некогда и следить за тобой некогда. Я работаю, а не дурака валяю.
- А как ты работаешь? - спросил Хайниц.
- Убираюсь, улицы мету, слежу за порядком.
- Как же ты убираешься, когда у тебя самого в доме беспорядок?
Старик от такой наглости аж крякнул. Он открыл рот и снова закрыл. Хотел дать мальцу нагоняй, но сдержался и нервно сгреб грязные тарелки в раковину.
- Языкастый, ишь, - буркнул, стоя к мальчишке спиной. Из крана полилась вода, заглушая его ворчание. - Родителей своих жизни учи. Как отыщутся.
- Я сирота, - четко и звонко сказал ребенок, и дед сразу подобрел.
Видно, затронуло это слово какую-то потайную струнку в его сердце.
- Ладно, ладно... Что ты понимаешь, малявка. Поел? Одевайся, а там видно будет. Посиди пока в кладовке, а я пойду, раздобуду тебе какую-нибудь куртёнку. Не в майке же на улицу идти.
Не домыв посуду, он стал собираться. Надел видавшую виды куртку, непонятно, какого цвета, с мутными стеклянными пуговицами и бахромчатым от ниток воротником. Кряхтя, натянул сапоги.
- Ладно, малец, не скучай, к обеду вернусь, - пробурчал Томас, наматывая вокруг шеи теплый шарф, и сунул в карман рукавицы.
Лишь только в замке повернулся ключ, Хайниц вскочил. Он и не подумал возвращаться к себе в каморку, а вместо этого на цыпочках прошел по коридору и остановился перед комнатой Синей Бороды. Мальчик тихо постучал и вновь ощутил за дверью легкое движение. Словно кто-то невидимый шагнул и замер на середине шага.
- Кто здесь? - спросил Хайниц.
- Яна, - ответил из-за двери тонкий голосок.
Усмехнувшись, мальчик назвал свое имя, а затем попросил:
- Открой мне, Яна!
- Не могу, меня дедушка запер. Он всегда меня запирает и уходит, и никогда, - голосок дрогнул, - не стучится!
- Прости, что испугал тебя, - сказал Хайниц. - Я знаю, где твой дед оставляет ключи. Сейчас попробую отыскать нужный.
Вскарабкавшись на табурет, он снял с крючка и торопливо перебрал обе связки, но ни в одной подходящего ключика не оказалось.
- Яна, - снова обратился он к маленькой узнице, - у тебя есть заколка для волос?
- Есть.
- Дай сюда. Просунь в щелку.
Девчонка внутри завозилась, должно быть, распуская прическу, а потом из-под двери вылезла черная шпилька. Хайниц схватил ее и пару минут сосредоточенно ковырялся в личинке замка. Он даже язык высунул от усердия. И вот, в замке что-то щелкнуло. Дверь, скрипнув, отворилась.
За ней царил полумрак, полный мерцающих огней. В комнатке, размером чуть побольше кладовки, горели десятки, наверное, а то и сотни крохотных лампочек. Мальчику сперва показалось, что это свечи, но, приглядевшись, он понял, что огоньки — электрические, яркие и острые, как булавочные уколы. Зыбкими нитями они вились по потолку, спадали — через угол — на тумбочку, змеились по спинке стула, опутывали ножки кровати, и ящик с чем-то темным в углу — возможно, с игрушками. Отражались в зеркале над рукомойником. Петляли по лаковой поверхности стола. Хайниц застыл, восхищенный. Он как будто вознесся на звездное небо. И девочка с льняными волосами до плеч, со щеками, румяными от странного света, со скорбным, доверчивым лицом и глубокими, словно ночные озера, глазами, девочка в длинном белом платье, блестящем у подола, была не иначе, как ангелом.
Прижимая ладони к груди, она изумленно смотрела на гостя.
- Привет, Яна, - усмехнулся Хайниц. - Вот что это ты тут играешь?
- Я не играю, - грустно ответила маленькая затворница. - Я болею.
- Чем болеешь?
- Аллер-ги-ей, - старательно выговорила девочка-ангел. - Меня солнышко не любит. Я от него вся чешусь и краснею, как вареный рак. Правда, я никогда не видела вареных раков, но так говорит дедушка.
- Вот еще, - фыркнул мальчик. - Солнышко всех любит. Не бывает так, чтобы оно кого-то не любило, уж ты мне поверь. Мы все — его дети, а оно для нас, как мама.
- Мама, - эхом откликнулась девочка, и по лицу ее словно пробежала судорога.
- Ну, хорошо, а зачем эти гирлянды? Почему нельзя включить нормальную лампу?
Яна потупила взгляд.
- Дедушка говорит, мне нельзя сразу много света. Лучше такой — слабенький.
Она стояла перед незваным гостем, как первоклашка перед учителем, смущенно комкая в потном кулачке поясок белого платья.
- Дедушка, дедушка, - передразнил Хайниц. - Сидишь тут, в темноте, как подвальная крыса, а все — дедушка да дедушка. Зверь он, твой дедушка. Ну, разве можно целый день человека во мраке держать? Ладно, что с тобой делать... Пойдем, хотя бы ночью погуляем. В парк, на карусели. Ты часто на улицу выходишь?
- Дедушка, - начала Яна и запнулась.
- Нет?
Она качнула головой.
- Ну и ну! - удивился Хайниц. - Да ты хоть раз была снаружи?
- Я не помню, - прошептала Яна. - А там не опасно?
- Чего ж там опасного?
- Дедушка говорит, что нельзя выходить, что там раки ползают и сразу на меня нападут.
- Вареные?
- Не знаю...
- Дурочка, - рассмеялся Хайниц. - Твой дед, наверное, имел в виду кожную болезнь — рак, а вовсе не раков. Все перепутала, глупая девчонка. Но не бойся, от ночного света с тобой ничего не будет. Ночью солнца нет, только фонари горят и луна в небе. Она мягкая и холодная, как студень, и не может обжечь. От луны точно никакого вреда. Веришь? Что ты жмешься, как будто боишься?
Разговаривая с ней, он ходил в темноте и осматривал комнату. Обычная девчачья спаленка — если бы не закрытые наглухо ставни, ничего бы в ней не было примечательного. Одежный шкафчик, тумбочка, письменный стол и стул. Плюшевый заяц на подушке. В пластмассовом пенале — цветные карандаши, ластик, рядом — листок бумаги с непонятным наброском, раскрытая книжка на столе... Шрифт крупный — сама читает? Должно быть, сама. Гирлянда лежит на странице, освещая узкую полоску текста.
- Верю, - сказала Яна, - и не боюсь. Ты старше меня и говоришь, как взрослый.
- Ну, вот и договорились, - обрадовался Хайниц.


продолжение следует...